summmercanderrr

Теорема Пиллера

2007-03-26T09:40:07Z

Валерьян Павлович и Исаак Матвеевич были интеллигентнейшими, тишайшими пожилыми людьми, часто ходили в парк им. Шевченко, в центре Киева, сидели на лавочке - оба тщедушные, в беретиках, с тонкими кривыми пальцами в родинках и с аккуратыми выглаженными носовыми платочками. Они знали друг друга больше полувека, и можно было бы назвать их друзьями, если бы не одно обстоятельство.

Оба были математиками, и оба когда-то немало времени потратили на теорему Пиллера. Валерьян Павлович считал, что доказывать ее нужно используя теорию Гройсмана, а Исаак Матвеевич, был абсолютно уверен, что Гройсман - проходимец, и что нужно использовать теорию Шаувца. Валерьян Павлович был немного лояльнее настроен к Шаувцу, хотя конечно его теорию считал полным нонсенсом, но нашел в себе силы принять позицию Исаака Матвеивича и отпустить его с Богом... и с этим Шаувцем. Исаак Матвеевич, в то же время, ненавидел Гройсмана какой-то лютой, полуумной ненавистью, и любое упоминание о нем провоцировало совершенно отвратительный скандал. Именно по этому, несмотря на схожесть интересов и многолетнее знакомство, их нельзя было назвать друзьями. Так как несмотря на прекрасную погоду, или плохую погоду, цены на продукты, пенсионные реформы, политические реформы, болезни их собачек и даже строительство в парке - теория Пиллера висела над ними мрачным облаком.

И каждый раз, буквально каждый, когда Исаак Матвеевич, не выдержав, говорил что-то о теории Шаувца, Валерьян Павлович терпеливо выслушивал его, и, выждав минут тридцать, тихонько наносил ответный удар своей любовью к Гройсману.

На следующее утро

2007-03-23T16:59:06Z

Расставшись с женой, Стас решил, что он все-таки мерзавец. Быть мерзавцем Стасу не то, что бы нравилось, просто это был он - как заурядная внешность, с которой живешь, давно привыкнув. Как-то раз, в душевном порыве, и совершенно искреннем, перечеркивая все то смутное, что кисло в его жизни, он несколько часов проговорил в столовой, под офисом, с интеллигентной, хрупкой некрасивой женщиной, которая одна воспитывала дочку-инвалида. Все уже давно ушли, на кухне лязгали чем-то и гремели ведром, а они сидели в уголке и женщина рассказывала о маленьких победах своей дочери - ей уже 16 лет, но она ни дня не ходила в школу, она почти не встает и плохо слышит, зато пишет удивительные стихи и рисует очень хорошо. И тогда Стас решил подарить им свой ноутбук - старенькую тошибу, где и ДВД не посмотришь, все равно куча хлама. И вот после этого обещания, женщина - вся такая тонкая, хрупкая, как бабушкины капроновые тряпочки в ящике комода, она схватила его за руку, и часто кивала, и смотрела снизу вверх своими блеклыми влажными глазами. Договорились, что он принесет ноутбук завтра, в обед.
А утром Стас проснулся и понял, что ноутбук ему все-таки нужен, и весь этот разговор был светлым и таким хорошим, но будто из другой какой-то совсем жизни. Он был доволен собой и тем, что его окружало, доволен установившейся будничной стабильностью, своим возрастом, перспективами и интересами, и про женщину с больной дочкой почти не вспоминал, хотя, в столовую конечно, не ходил. Любопытно и то, что никакого намека на угрызения совести он не испытывал, зная что сейчас там сидит эта женщина и ждет его. Просто какое-то рассеянное удивление себе же, новый этап самопознания, как бывает когда отмечаешь какую-то естественную, но не частую реакцию организма на
определенный раздражитель.

Петр познакомился с Машей в баре. Он ездил из Киева в Херсон четко раз в две недели - за товаром. Раньше с напарником ужинали в какой-то другой кафешке, а тут остановились в Любашовке, и на мобильный как раз позвонили из порта, сказали, что раньше, чем к вечеру завтра контейнер не вскроют, потому спешить некуда.
Удивительно, как он верил во все, что говорил, и правда думал увезти ее в Киев, устроить знакомым армянам в кафе на рынке. Он все рассчитал и распланировал, и она сама верила меньше чем он, потому что боялась видать - сыну шесть лет, говорит, уже не девочка. Он целовал ее в загоревшую шею, и действительно тогда до щекотки в ноздрях любил и возжелал ее всю - черные жесткие волосы, подстриженные <под горшочек>, золотую цепочку, белую майку без рукавов, полные мягкие предплечья, спортивные штаны и даже резиновые шлепки.

Еще когда ехали за товаром, он думал о ней, и в груди горело. А потом будто водой облили. Или день прошел. Обратно ехали быстро, опаздывали, останавливались только заправиться и по нужде. И он еще немного думал о ней, а уже через две недели специально попросил напарника остановиться покушать раньше, еще в Вознесенске. И думалось о ней иногда, что да, хорошая милая женщина, и фотография пацана в портмоне - белобрысый, худенький, совсем на маму не похож.
Он думал о ней очень часто, и мысль эта по своим очертаниям напоминала синий булыжник, обкатанный морем, приятная соленая тяжелая глыба. Проезжая мимо Любашовки он вздыхал иногда, и сжимал руль покрепче.

Марина была восторженной доброй девочкой. Очень увлекающейся. И иногда у нее получалось очень хорошо и полезно увлекаться - например, вся художественная деятельность в классе держалась на ней, конкурсы, посадка деревьев, программа по подтягиванию двоечников и развитее живого уголка - это все Маринка. Еще она всегда очень хотела помогать всяким бабушкам. Найти подходящую бабушку не составляло труда. И то, что именно нужно бабушке, Марина тоже кажется знала - в первую очередь бабушке нужно чтобы с ней разговаривали, а еще лучше - выслушали.

От 78-летней Зои Федоровны, похоронившей одного сына еще маленьким мальчком, и потерявшей второго где-то в России (пишет раз в два года, так вон они, глянцевые фотки его с женой и внуком, с красными глазами, но бесконечно родные), Маринка выпорхнула совершенно окрыленная, потрясенная, расстоганая. Хотелось прыгать, кружиться, кричать вот так вот <Люууууууудиии! Вы же ничего не знааааааате!> и хлопать в ладоши, и смеятся. За эти два с половиной часа она полюбила Зою Федоровну всем сердцем. И пришла к ней на следующий день, и несмотря на запах, на страшное хриплое дыхание бабушки, ей было так хорошо там!
Бабушка обещала к ее следующему приходу подготовить фотографии там где она молодая, где еще они с мужем. Но Маринка почему-то не пришла. Повод был вообще вполне существенный - нужно было идти на заседание какого-то кружка, а бабушка она же дома всегда, никуда не денется. Но потом как-то затянулось все, и Маринка стала обходить бабушкин дом стороной, особенно парадные с лавочками.

О расставаниях

2007-03-23T12:22:17Z

Он обернулся, с налитыми кровью глазами, весь какой-то щетинстый, в угрях, схватил ее за плечи и толкнул в снег.
Она была в пушистой серой шубке где-то по колено, сильно перетянутой на поясе, из-под которой торчали капроновые голубые юбки с рюшами. Из-за мохнатого капюшона почти не было видно ее лица.
Она падала, как куча спутанных лоскутков. Она падала, мелькали красные от холода костлявые запястья, вспархивали юбки, и пахло домом, в котором никто не живет. Снег был глубокий, и быстро идти не выходило. Она, румяная, слизывая с губ снег и слезы, улыбаясь, вскакивала, подбегала, и он толкал ее снова. Небо было пасмурным и низким, но воздух светился от снега. Они шли по рельсам, по небольшой насыпи среди белого поля. Кое-где торчал сухостой, и далеко над полем кружили грачи.
- Я хочу чтобы тебя здесь не было, говорил он, разворачивая ее к себе спиной, и давая пинка под зад. Она падала, взмахивая юбками и волосами, переворчивалась, слизывала снег, на четвереньках ползла за ним следом, безумно улыбаясь из-подлобья.
- Я хочу, чтобы не было тебя и твоего запаха, - и она вцепилась в его ногу и он пытался идти дальше, волоча ее за собой, как кучу тряпок. А солнце уже садилось там где-то за облаками, и хотя его не было видно - их лица, и рельсы уходящие в даль, и снег, все подкрасилось таким домашним рыжим светом, таким, какой льется из-под абажура ночника.
Вокруг не было ни души, куда ни глянь - снег, и снежная, предвечерняя тишина.

- Мы уже проходили этот материал, - сказала учительница, глядя на Ваню поверх очков.
- Наташа, иди к доске, расскажи, что дальше было.

Валерий Леонидович решил порвать одну продолжительную и болезненную связь. Вынимая из портфеля бутерброд, упакованный женой, он понял, что жизнь без желтокудрой Милочки, будет хоть и менее яркой, но все-таки вполне терпимой, оседлой и правильной, со своими маленькими радостями.

В 2000 году, тот под чью дверь я затекала горячей лужей, много говорил мне о ней, и что хочет быть только с ней, и что счастье это когда в магазине вместе выбираешь продукты, и примеряя рубашку, она говорит: <тебе эта идет>, но когда я уходила от него, она была совсем не причем. И ее не было, хотя он говорил, что она есть. Я просто поняла - теперь мне время идти, и стала собирать чемодан. Хотя ничего такого не произошло. Это было как время рождаться, время падать досзревшему яблоку, и глупо спорить с силами природы. Просто пришло время. Я сказала ему, это было как раз пасхальное утро: <ты понимаешь, что если я сейчас уйду, то уйду навсегда>.
Он знал меня как облупленную, и, конечно не поверил. Но есть тот вид правды, который остается для меня однозначным и железно непременным. Как любовь к своему ребенку.